Все о зоне и тюрьме

Кто и как существует в российских тюрьмах и на зонах

Все о зоне и тюрьме

Никому не известно, кто решил, что погружение человека в грязь, холод, голод и унижения сделает его ответственным гражданином и гармоничной личностью.

Между тем популярная сентенция «тюрьма не санаторий» предполагает именно это, – пишет журналист Ольга Романова в Carnegie.ru.

Однако из её рассказа быстро становится понятно, что такие условия уготованы не всем, а некоторые чувствуют себя «на нарах, как король на именинах».

Деньги, конечно, играют здесь важную роль, но далеко не основную. Особые условия можно получить за особые услуги. Чего хочет начальник зоны? Он хочет покоя и тишины. Чтобы на него никто не жаловался, не писал в прокуратуру, не шастали комиссии. Как это обеспечить? Договориться с блаткомитетом

Обычного среднестатистического гражданина (оступившегося, совершившего преступление или невиновного – состояние российской судебной системы позволяет предполагать все, что угодно) помещают из среднестатистических российских условий жизни и быта в ад. Где он никогда не может остаться один, где никогда не выключается свет, где нет связи с родными, где его бесконечно унижают и где он быстро понимает, что будущего больше нет. 

Между тем принципы уголовного наказания предполагают ограничение только некоторых прав и свобод гражданина – например, право избирать и быть избранным. Право на жизнь, на труд, на отдых и даже на свободу высказываний у него никто не отнимал.

Но это теоретически. На практике же он попадает в крайне закрытое сообщество, где он обезличивается и приобретает максимум одну функциональную характеристику: активист, блатной, опущенный.

Или «коровка» – объект дойки, надежный источник теневого финансирования.

Все пытаются выжить в условиях рукотворного ада, который для того и создается, чтобы ты почувствовал себя червем. Каждый может раздавить тебя. Или скормить тебя рыбам. Или разрезать пополам черенком лопаты и наблюдать, как ты кочевряжишься.

Но можно договориться. Договориться можно о терпимых условиях, об особых условиях, о ВИП- обслуживании или вообще обо всем. Деньги, конечно, играют здесь важную роль, но далеко не основную. 

Основную роль играют связи с криминальным миром, экономика и политика.

Криминальный мир

Давайте начнем с того, кто может договариваться. Договариваются серьезные люди о серьезных вещах. Авторитетный вор при поддержке переговорщиков с воли может договориться с начальником зоны практически обо всем.

Он может построить себе в укромном углу колонии отдельно стоящую дачу с огородом и жить там, взяв себе из числа осужденных садовника, повара и свиту (я наблюдала такое в ИК в Талицах Ивановской области).

Может оформить себе в зоне инвалидность, например, и отдыхать в медсанчасти (это практикуется в большинстве зон).

Может поселиться в комнате длительных свиданий и принимать там гетер (тоже далеко не исключительный случай).

В процессе достижения договоренностей (при тяжелых переговорах) высокие стороны могут продемонстрировать друг другу свои возможности: например, начальник зоны может посадить контрагента в строгие условия содержания (СУС – это тюрьма в тюрьме), а СУС при этом возьмет и сгорит начисто. То есть для получения особого статуса нужны весомые дополнительные аргументы, кроме денег как таковых. Начальник демонстрирует, каким образом он может испортить жизнь авторитета (посадить в СУС), авторитет демонстрирует, как он с этим поступит (пожар в СУС).

Особые условия можно получить и за особые услуги. Чего хочет начальник зоны? Он хочет покоя и тишины. Чтобы на него никто не жаловался, не писал в прокуратуру, не шастали комиссии.

Как это обеспечить? Договориться с блаткомитетом – со смотрящим за зоной, то есть с самым авторитетным гражданином с устойчивыми криминальными связями.

Блаткомитет в состоянии обеспечить отсутствие жалоб – с жалобщиками будут так жестко разбираться, что никому не захочется писать больше ничего в жизни, любой проверке будут мамой клясться, что их бес попутал оклеветать честнейших людей и заботливых руководителей.

Но, конечно, от руководства зоны потребуется взаимность. То есть обеспечить беспрепятственный доступ блаткомитета к мобильной связи, наркотикам, алкоголю, карточным играм. С кем делиться этими радостями, блаткомитет определит сам. Захотят в блаткомитете черной икры, крабов и девочек – это уже только вопрос денег как таковых. Если партнерство надежно и эффективно, почему бы и нет.

На днях я читала обвинительное заключение по делу о коррупции и вымогательстве в одном из крупных СИЗО.

Ранее судимый гражданин, который содержался в этом СИЗО как активный участник известной преступной группировки, вымогал у других заключенных деньги, квартиры, бизнес-активы и так далее.

В вымогательстве, создавая невыносимые условия содержания заключенных, участвовали действующие сотрудники СИЗО.

Наверняка в этих отношениях присутствовала денежная составляющая, однако она явно не доказана. Зато доказано, какие другие услуги предоставлял сотрудникам СИЗО особый арестант, член ОПГ: он наводил порядок и запретил наркотрафик в СИЗО.

То есть делал за сотрудников СИЗО их работу, и весьма эффективно. Обеспечивал соблюдение режима, разбирался с жалобщиками, за что ему была предоставлена возможность продолжать рэкет и самому пребывать в СИЗО в условиях повышенной комфортности.

Сращивание интересов людей в погонах и блаткомитета – вообще типичная характеристика нашего времени. Если всмотреться повнимательнее, можно увидеть проявления такого сращивания повсеместно.

Вспомним хотя бы дело Шакро Молодого и Дениса Никандрова, Михаила Максименко и Александра Дрыманова – весьма высокопоставленных функционеров Следственного комитета.

Если изучить некоторые характеристики людей, окружавших в свое время действующего президента (например, Романа Цепова), или то, что пишут СМИ о знакомом президента Евгении Пригожине, то понятно, почему сложившаяся ситуация многим не кажется необычной.

Экономические

Очевидно, что громкий случай с Вячеславом Цеповязом, которого сфотографировали в амурской колонии за столом с икрой и крабами, – это частный случай именно такого криминального партнерства.

Вряд ли Цеповяза можно назвать авторитетным представителем преступного мира, но то, что его карьера в местах лишения свободы двигается в этом направлении, больших сомнений нет.

Конечно, кроме банальных денег, Цеповяз предоставлял и какие-то силовые услуги руководству зоны.

Если бы речь шла только о деньгах, ситуация развивалась бы совсем иначе. И она требовала бы очень большой осторожности, прежде всего от получателя дополнительных благ.

Те осужденные, кто располагает значительными финансовыми ресурсами, но не имеет связей и поддержки в криминальном мире, попадая в исправительное учреждение (после вступления приговора в законную силу), уже хорошо понимают ситуацию, в которой они оказались.

Скорее всего, они уже побывали в СИЗО, где им с самого начала были искусственно созданы самые неприемлемые условия содержания.

Обычно создать такие условия негласно просит следствие (часто и просить об этом не надо – все всё понимают), чтобы арестант охотнее давал нужные показания взамен на обещание изменить подследственному тюремную обстановку.

Либо же невыносимые условия создаются руководством СИЗО, чтобы начать переговоры об облегчении условий содержания. Вести переговоры обычно поручают адвокатам. В Москве хорошая камера на четверых стоит от миллиона рублей в месяц с каждого арестанта.

Что такое ВИП-камера в московском СИЗО? Ничего особенного: там не курят, часто выводят на прогулку, там есть хороший телевизор и холодильник, свежее белье и чистый сортир с дверью.

Заказ горячих обедов из ресторана (кстати, это правилами СИЗО разрешено, но везет не всем), передачи практически без ограничений, облегчается доступ адвокатов.

И конечно, есть мобильная связь (хотя этим в местах лишения свободы трудно кого-то удивить: доступ к телефону – самая дешевая из запрещенных услуг).

Потом состоятельные граждане начинают покупать себе этап в хорошую зону. Узнают, где лучше, и адвокаты вступают в новые переговоры.

Конечно, адвокаты всегда знают, что эти переговоры смысла не имеют: в любой зоне будет хорошо за деньги и в любой будет плохо без них. Однако они не спорят с клиентом, имея процент и с такой бесполезной с практической точки зрения сделки.

Этап в хорошую зону стоит от 150 тысяч рублей и до бесконечности, зависит только от аппетитов контрагента из числа сотрудников ФСИН.

После получения денег договоренности исполняются или не исполняются – ведь клиент выбывает навсегда, так что о нем можно просто забыть. Зато такой клиент навечно (то есть пока находится в местах лишения свободы) получает статус «коровки». Дойной коровки.

Обычно в эту категорию (довольно многочисленную) попадают просто состоятельные люди – хоть и со связями «на гражданке», но без статуса в криминальной среде: осужденные банкиры и предприниматели.

Чаще всего именно они получают такой статус: их этапируют из СИЗО в зону в качестве дружественных подарков одного начальника другому; их отдают на растерзание профессиональным вымогателям из блаткомитетов; их заставляют строить новые бараки, оплачивать прокладку дорог или оптоволокна, строить дачи начальству и переводить заказы со своих производств на зону.

«Коровки» не могут причинить никаких неприятностей сотрудникам ФСИН, у них нет и не может быть криминального силового ресурса, они не могут «раскачать режим» и устроить восстание, даже просто личное восстание – они понимают (им объясняют это быстро), что с ними тогда будут разбираться деятели из первой категории ВИП-осужденных.

Ввиду их беззащитности договоренность с ними сотрудники ФСИН соблюдают далеко не всегда, однако относятся к ним довольно бережно, поскольку к таким заключенным обычно продолжают ездить столичные (обычно) адвокаты, и связываться с ними никто не захочет.

Если деньги заканчиваются, к таким осужденным пропадает всякий интерес, и они устраиваются, как могут, на общих условиях. Обычно они это переносят гораздо хуже, чем те, кому никогда не пришло бы в голову платить за особые условия, которых они и в обычной жизни никогда не видели.

Вне зависимости от того, остались у осужденной «коровки» деньги или нет, выйти по УДО этой категории граждан крайне затруднительно.

Обещать, конечно, будут и будут выписывать поощрения (не бесплатно), однако в последний момент придет кто-то, кто все испортит и напишет отрицательную характеристику или влепит взыскание.

Зачем же досрочно отпускать на волю человека, который строит бараки, оплачивает ремонт, обеспечивает зону производственными заказами и греет деньгами.

Случай с Евгенией Васильевой, которая вышла из колонии (не факт, что она вообще там была) условно-досрочно практически сразу, тоже не самая большая редкость.

Обычно так происходит с осужденными, которые помимо финансового ресурса располагают мощным ресурсом административным.

Это, например, дети крупных региональных начальников или бизнесменов, связанных с властью – так было с сыном известного депутата и бизнесмена из Иванова, которого осудили отбывать наказание в колонии-поселении недалеко от города, но сразу по прибытии отправили в длительный отпуск, и в колонии он практически не появлялся.

Политика

Ни деньги, ни связи не помогают, когда в деле замешана политика. Или если речь идет о громком деле, к которому будет приковано общественное внимание. Ни Никита Белых, ни Алексей Улюкаев особых условий иметь не будут никогда.

Однако и особые измывательства им не грозят.

Понимание, что к таким осужденным всегда будет проявлен повышенный интерес,  что их будут навещать адвокаты и семья, оберегает их от проявлений садизма как сотрудников, так и других осужденных.

То же касается и осужденных, официально получивших статус политических (например, признание осужденного политическим «Мемориалом»).

Тишина и гарантия полного информационного вакуума – только при этом условии сотрудники ФСИН создадут особые условия отбывания наказания осужденному с деньгами и связями. Поэтому очень характерна реакция руководства ФСИН на скандал с Цеповязом: мол, дополнительное питание – это у нас разрешено, а вот фотографировать это и публиковать – нет.

Собственно, именно поэтому российское пенитенциарное ведомство ведет такую отчаянную борьбу с общественным контролем. Для системы важен не факт коррупции, а его обнародование. Впрочем, про пытки они говорили то же самое.

Заметьте, что никто и никогда в последних скандалах со ФСИН не вспомнил, что система призвана влиять на человеческую природу и исправлять ее. Однако объяснение этому есть – исправление и не предполагалось. Сама система называется ФСИН – система исполнения наказаний. Слово «исправительная» нигде и не заявлено.

Об авторе.

Ольга Романова – очень известный российский журналист, поработавший и в газетах, и в журналах (в том числе иностранных), являвшейся ведущей информационно-аналитических и публицистических программ на федеральных телеканалах, но тема, о которой она написала для Carnegie.ru, затронула её лично и самым непосредственным образом: в 2008 году был арестован и год спустя осуждён по «экономической» статье УК муж Ольги Романовой, Алексей Козлов, частично оправданный в 2013 году.

В мае 2009 года Ольга, работавшая в то время редактором портала Slon.ru, начала публиковать на ресурсе тюремный дневник мужа «Бутырка-блог», а в 2010 году издала свою книгу «Бутырка».

Так что в общем она знает, о чём говорит. Правда, издалека теперь: увязнув в судебных разбирательствах с ФСИН, Ольга Романова в 2017 году переехала жить и работать в Германию.

Источник: https://www.e-vid.ru/zakon-i-pravo/211118/kto-i-kak-suschestvuet-v-rossiyskikh-tyurmakh-i-na-zonakh

МОСКВА, 21 авг — РИА Новости, Лариса Жукова. Около 650 тысяч россиян отбывают наказание в местах лишения свободы — по этому показателю наша страна занимает второе место в мире после США.

Несмотря на это российская пенитенциарная система остается довольно закрытой: о жизни заключенных известно не так много.

Корреспондент РИА Новости записала монолог одного из арестантов — автора Telegram-канала “Подвал”, пожелавшего остаться анонимным.

О лагере

Я еще очень молод. Обычный парень из типичной семьи, учился на инженера в техникуме, оставался год. Почти сразу как появилась “возможность” сесть в тюрьму на строгий режим, я тут же ей “воспользовался”.  Наказание отбываю недалеко от Москвы. Без разницы, как меня называют, — “заключенный”, “зэк”, “арестант”. Ничего не меняется: как сидел, так и сижу.

Моя история связана с неосмотрительностью, даже глупостью. Без наркотиков она не обошлась. Почти половина заключенных — со статьей 228 УК РФ (“Незаконные приобретение, хранение, перевозка, изготовление, переработка наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов”. — Прим. ред.). Недаром ее называют “народной”. Вместо того чтобы лечить наркоманов, лишают свободы на долгие годы.

Лагеря делятся на “красные” и “черные”. В “красных” власть — в руках администрации: телефоны и “вольные” вещи разрешены только “приближенным”. Там практикуют бессмысленное насилие: например, к лому приваривают канализационный люк, чтобы получилась своеобразная лопата, и отправляют “ловить снежинки”.

В “черных”, помимо администрации, есть “блатные”. Можно найти все: телефоны, игровые приставки, ноутбуки, алкоголь и даже наркотики. Около пяти лет наш лагерь был таким. Большая часть зоны не посещала столовую: каждый день жарили шашлыки, ходили где угодно, словом, “брод-ход”. Был и отдельный барак, где гнали самогон.

Но после смены руководства пошло “закручивание гаек”. Среди сотрудников уволили всех, кто когда-то имел даже условную судимость. Стал приезжать ОМОН. Везде поставили камеры видеонаблюдения.

Ручную кладь запретили — выдают прозрачные сумки. За алкоголь можно попасть в изолятор на 150 дней, а за наркотики — на 300 с возможностью увеличения срока.

Мы перестали ходить в одиночку и без “мойки” (лезвия от бритвенного станка).

В тюрьме сидеть не так дешево, как кажется на первый взгляд. Во-первых, услуги адвоката: от 500 рублей до нескольких миллионов. Во-вторых, посылки и передачи: каждые два месяца — по пять тысяч минимум без учета стоимости сигарет. В-третьих, нужно платить за длительные свидания. В-четвертых — расходы на улучшение жилищных условий.

У каждого заключенного свой счет в бухгалтерии, который “путешествует” вместе с личным делом.

Туда приходят пенсии, зарплаты и переводы от друзей и родственников, его используют для покупок в местном магазине и оплаты штрафов за нарушения. Ограничение — девять с половиной тысяч рублей в месяц.

Иногда оплачивают услуги фотографа, чтобы отправить снимки родным: обычно снимают около церкви, это самое красивое место в лагере.

В бараках постоянно тратятся на уборку и чай, конфеты и сигареты для тех страдальцев, которые попадают в карантин, изолятор или больницу.

Поэтому здесь своя “налоговая система”: скидываемся каждый месяц в общий мешок, который находится в “блатном” углу в каждом бараке. Сумма устанавливается индивидуально в первую неделю. Обычно это тысяча рублей.

С мелких наркоторговцев берут около трех тысяч. Те, кто попал за изнасилование, доплачивают больше, чтобы их не трогали.

Есть и “добровольно-принудительные” сборы: за провоз запрещенных вещей и за мобильную связь с тех, у кого есть телефон, — по 500 рублей.

Большая часть переводов проходит  через интернет-кошельки, которые есть почти у каждого: достаточно мобильного номера. Криптовалюта не используется — слишком сложно. Порой суммы отправляют в тюрьмы для особо опасных преступников, например во Владимирский централ.

Сам телефон — отдельная статья расходов. Он попадает тремя путями: через сотрудников, заезжающие машины и “вбросы”, поэтому стоит в два раза дороже, чем на свободе. Охота за средствами связи ведется всегда.

За телефон можно не только лишиться крупных сумм с интернет-счета, привязанного к номеру, но и попасть в изолятор на 15 суток и получить статус “злостного нарушителя” — до восьми лет дополнительного надзора.

В почете различные умельцы. Одним заключенным нужны четки, нарды, шахматы, картины. Другим —  юридическая поддержка в написании апелляционных и кассационных жалоб. Третьим — ремонт телефона или зарядки. За все эти услуги заключенные готовы платить друг другу. Фиксированные цены не принято устанавливать, и каждый благодарит по-своему. 

Некоторые особо красноречивые находят “заочниц” — девушек, которые готовы их ждать и переводить им деньги. Удержать внимание, когда находишься за решеткой, — это талант, поэтому нельзя сказать, что это массовое явление. Были случаи и браков с новыми знакомыми на зоне. Когда два одиноких сердца находят друг друга, никакие заборы их не останавливают.

Отдельная золотая жила для общака — это игры. За каждую партию платят, вне зависимости от выигрыша или проигрыша, около 15 рублей. Чаще всего играют в кости, карты и нарды.  Шахматы и нарды разрешены, карты — нет, но их легко спрятать. Особо удачливые попадают на невезучих с деньгами, и их выигрыш может приблизиться к шестизначной сумме.

Я сам не играю: это не мое. Зарабатываю другими способами: пассивный доход от сделанных инвестиций составляет около десяти тысяч в месяц.  До изъятия телефона я пытался торговать на Форексе, но не успевал следить за всеми фундаментальными событиями и новостями и бросил. На бирже играть не получается: то нет нужной “свободной монеты”, то тормозит сайт, то нужна регистрация с фотографией. 

Сейчас осваиваю криптовалюты. Инвестирую в интересные и долгие проекты. Коплю на “подушку безопасности”, которая на свободе принесет больше пользы. Дохода от ведения блога у меня пока нет: читаемость нестабильная.

Единственное, что из тюремных стереотипов более-менее сохраняется, — касты. Это “блатные” (с привилегиями), “козы” (занимающие административные должности вроде библиотекаря и сотрудничающие с администрацией), “мужики” (обыкновенные заключенные), “шерсть” (обслуживающий персонал) и “петухи” (низшая каста).

В основном все они из неблагополучных семей и богом забытых мест, где молодежи нечем заняться. В отсутствие вариантов “выбиться в люди” употребляют алкоголь и наркотики, и это приводит к печальным последствиям.

Главный враг в тюрьме — это время. Его идеальный “убийца” — телефон с мобильным интернетом, окном в большой мир. Но после тотальных проверок телефоны изъяли, и жизнь на бараке стала монотонной.

Телевизор здесь работает весь день, но выбор скуден: в лучшем случае — десять каналов, чаще — три. В основном показывают новости. Многие стали заниматься спортом, кто-то пошел работать, чтобы скрасить свой досуг. Самый популярный вариант — промзона: денег не заработаешь, но килькой в банке чувствовать себя перестаешь.

Про побег мы не говорим. Здесь не считают “побегушников” героями —  героев в тюрьму не сажают. Тех, кто сбегает без причин и портит положение всего лагеря, могут вообще отправить к “петухам”. Хотя из лагеря сбежать несложно.

Но скрываться придется всю жизнь. В крупных городах лучше не появляться — технологии легко выдадут местоположение.  На побег за границу нужны деньги. А жить отшельником в лесу в надежде, что не обнаружат, значит не расслабляться ни на минуту: может развиться мания преследования.

В момент, когда мне на руки надели наручники, казалось, что это недоразумение, ведь такого не могло со мной произойти. Все планы на будущее, которые я строил еще несколько минут назад, кардинально изменились.

Сначала я цеплялся за последние нити: рассчитывал, что на первом суде отпустят под подписку или домашний арест. В СИЗО надеялся, что вердикт судьи будет в мою пользу, максимум дадут условный срок. Но, увы, оправдательных приговоров практически не бывает, и статья была тяжелой.

Я попал сюда по своей вине, за свою глупость. Но оказавшись здесь, узнал, какова моя настоящая цена в глазах окружения без “фантиков” в виде социального положения и хорошей работы. Я остался как будто голым. Из всех родственников и друзей остались всего несколько человек, которые до сих пор беспокоятся за меня и всячески поддерживают. Не знаю, что бы я без них делал.

Скорее всего, я не буду продолжать учебу. Во-первых, с судимостью могут не взять обратно, а во-вторых, радиотехника — не мое. Работу я хочу связать с информационными технологиями. Если получится, освою основы прямо здесь, в тюрьме. Благо пока есть возможность выхода в интернет.

Источник: https://ria.ru/20170821/1500655378.html

Поделиться:
Нет комментариев

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Все поля обязательны для заполнения.